Я поделился с товарищем своей лингвистической находкой: «Это вовсе не жаргон, Иван, — о чём (о жаргоне) подразумевал я, — это деградация». Я надеюсь, что товарищ всего лишь слишком строго оценил вырванные из контекста слова. Ведь мы же тоже когда-то ходили по улицам, по подъездам, гуляли на стройках (что было особенно увлекательно), да и в магазины заходили. Тогда (во время моей юной молодости), правда, «ТЦ» если и были, то точно не повсеместно, как сейчас, — редкость, скорее. Я, признаюсь, в то время и матом вовсю ругался — такой был у нас с друзьями разговор и манера общения. Но тогда дело до «типка» как-то всё же не доходило.
Среда определяет нас или мы определяем среду? Тут, вероятно, всё зависит от деталей и контекста. Где как, и в каждом случае по-разному.
Когда я был подростком, не было соцсетей, не было YouTube, не было бесконечных сериалов, льющихся на головы и сознание людей со всех сторон без предупреждений о последствиях передозировки. В 90-х был зарождающийся интернет, который будоражил сознание — можно было «дотянуться» до сайта Microsoft (!) прямо из дома по жутко пищащему и скрипящему модему (пиу-пи-ииииии-пиу-уи-уи...), ну или до какой-нибудь NASA, и ждать, когда медленно-медленно загрузится фантастической красоты картинка-фотография соседней или не очень галактики. Были книги — разные и, к сожалению, не очень-то и много: и про фантастику, и про психологию, и про детективы, и немного из школьной программы. Были пиратские кассеты VHS (это такие ещё плёночные...) в магазинчиках проката. Я слушал разную музыку — от Майкла Джексона и Мадонны, до нашего Любэ и группы Лицей (песня про осень особенно нравилась)…
Мне кажется, что «этот типок, в натуре…» в определённой степени отражает современную культуру и её общий уровень. Взять, например, так называемую эстраду. Одну миловидную девушку — и так кому-то может показаться — зовут созвучно вот этому «типку». Её сценический псевдоним стилистически очень похож на «имя» этого знойного товарища (не могли же, в конце концов, так назвать родители своё дитя!). Девушка вульгарна, песни бессмысленны, клипы дешёвые и неинтересные… Песни группы «Комбинация» тех же девяностых — ну взять хотя бы, например, историю по «два кусочка колбаски» — покажется… Да просто великолепное акапелла какое-то! Но вы знаете, сколько у девушки «типка» просмотров в том самом YouTube?! Десятки миллионов, а у некоторых из них больше 50! Получается, что людям это нравится! В магазине «Читай-город» (у меня рядом с домом в том самом «ТЦ») шаром покати, как в казахской степи. Вот такая теперь среда.
Но, с другой стороны, я думаю, что все эти слова выше — лишь первые признаки моего возрастного рубикона. А может, я просто завидую всемирному успеху творческого человека. Надеюсь, что истинная причина негодований именно в этом.
Но вообще эта короткая заметка совсем про другое. Она про Диккенса, книгу которого — «Посмертные записки Пиквикского клуба» — я недавно закончил читать. Более 3300 страничек на моём телефоне! И я её осилил! Да ещё как!
Эти слова, истории, описания, сюжет, а какие «арки» (здесь я смеюсь (громко))... Как человек может так строить повествование, что ты, иногда и зачастую, проваливаешься куда-то и как будто бы и не замечаешь, как прошло время за чтением — очередная история закончилась. А ведь я читал лишь перевод. Представляю, что может сотворить оригинал с нашим восприятием. Разве можно перевести Пушкина на английский так, чтобы он восхищал так же как и русскоязычного человека? Шекспира, правда, на наш родной язык умудрились переводить «на уровне». К тому всё это отмечаю, что эти «Посмертные записки…» не просто какие-то там истории — это песнь человеческому интеллекту, его потенциалу, его красоте и благодетели (так как в «записках» много и добрых, и поучительных историй). Читать Диккенса — как слушать Нетребко в МДМ: красиво и обволакивает, всего и полностью.
Я получил истинное эстетическое удовольствие.
Приведу ряд цитат в качестве подтверждения своих слов (как минимум относительно красоты и обволакивания). Кстати, забыл отметить, у автора и с юмором всё обстоит замечательно!
«– Надевай шляпу! – повторил Уордль.
– Не слушайтесь! – вмешался Джингль. – Покиньте эту комнату, сэр, – вам здесь делать нечего – леди вправе распоряжаться собой – ей больше двадцати одного года.
– Больше двадцати одного года! – презрительно воскликнул Уордль. – Больше сорока одного!
– Неправда! – завопила в ответ незамужняя тетушка, которая в порыве негодования забыла даже о своем решении упасть в обморок».
«Мистер Снодграсс и мистер Уинкль совершили вынужденные курбеты с замечательным проворством, и первое, что увидел этот последний, сидя на земле и вытирая желтым шелковым носовым платком животворную струю, лившуюся из носа, был его высокочтимый наставник, преследовавший свою собственную шляпу, которая, шаловливо подпрыгивая, уносилась вдаль».
«Стало быть, мне остается дать тебе только один маленький совет: если тебе когда-нибудь перевалит за пятьдесят и ты почувствуешь расположение жениться на ком-нибудь – все равно на ком, запрись в своей комнате, если она у тебя будет, и отравись не мешкая. Повеситься – пошлое дело, и потому ты этим делом не занимайся. Отравись, Сэмивел, мой мальчик, отравись, и впоследствии ты об этом не пожалеешь!»
«В стаде (так повествует легенда) была свинья с глубокомысленной и важной физиономией, к которой принц питал приятельские чувства, – ибо он тоже был мудр, – свинья степенного и сдержанного поведения, животное, стоявшее выше своих собратьев, животное, чье хрюканье было ужасно и чьи укусы болезненны. Молодой принц глубоко вздыхал, взирая на физиономию величественной свиньи; он думал о своем царственном отце, и его глаза заволакивались слезами».
«Тут старый джентльмен покачал головой и испустил хриплое, сдавленное бурчание, сопровождавшееся сильным распуханием физиономии и растяжением всех черт лица, каковые симптомы не на шутку встревожили его сына.
– Не пугайся, Сэмми, не пугайся, – сказал старый джентльмен, когда после многих усилий и судорожного топанья ногой вновь обрел голос. – Это я стараюсь смеяться потише».
«Он торжественно приблизился к дверце кареты, снял шляпу и держал ее над головой в вытянутой руке, оттопырив мизинец, как это делают иные жеманные люди, поднося к губам чашку чаю; затем он щелкнул каблуками, важно отвесил низкий поклон и протянул левую руку».ИП: Пожалуйста, уважаемые, обратите внимание — не надо оттопыривать мизинчик. Так делают только «жеманные люди».
«Джентльмены, это только доказывает справедливость старого правила: человек никогда не знает, на что он способен, до тех пор, пока не проверит на деле.»
«– Трактир, Сэмивел, – отвечал старый джентльмен, – со всем добром, запасами и обстановкой будет перепродан. И твоя мачеха незадолго до смерти пожелала, чтобы двести фунтов из этих денег были помещены на твое имя в эти штуки… как они называются?
– Какие штуки? – спросил Сэм.
– Да те штуки, что в Сити постоянно идут то выше, то ниже.
– Омнибусы? – подсказал Сэм.
– Ну и сморозил! – возразил мистер Уэллер. – Они всегда качаются и почему-то путаются с государственным долгом, и банковыми чеками, и всякой всячиной.
– Облигации! – догадался Сэм.
– Совершенно верно, оболгации, – согласился мистер Уэллер».ИП: Как ведь точно подмечено насчёт акций! Кто бы мог подумать, что наши давние предки знали уже тогда всю правду, а мы, не будь достаточно разумными существами, до сих пор всё же «ведёмся» ведь…
Всем увлекательного чтения!
Верю, что Диккенс победит «типка» — мы уже умудрились попасть в «Раньше»! Да ещё в какое!
PS. Единственное, что меня, как человека совершенно равнодушного к спиртным напиткам, серьёзно озаботило с точки зрения здоровья будущих поколений подданных Её Величества (18 век, на момент написания книги) — так это бесконечные и нескончаемые сцены возлияний: эль, портвейн, пиво, портер, ром, пунш, виски, тодди, вино, мадера, бренди, грог… Неполный перечень всевозможных удовольствий для релаксаций, которым предавались герои, начиная с раннего утра. Категорически осуждаю!