(1) Аристотель, «Поэтика».
«Бывают слова растяженные и сокращенные. Растяженное – если какому-нибудь гласному придать больше долготы, чем ему свойственно, или вставить (в слово) слог. Сокращенное – если в слове что-нибудь отнято. Примеры растяженного: πόληος вместо πόλεως, Πηληος вместо Πηλέος, Πηληιάδεω вместо Πηλείδου. Примеры сокращенного: κρι, δω и μία γίνεται αμφοτέρων οψ.
Измененное – когда в слове одно оставляют, а другое вносят, например, δεξιτερόν κατά μαζον вместо δεξιόν».ИП: Всё поняли?! Молодцы! Идём дальше.
Все это — основа основ… Как учебник по физике 8 класса. Не в том смысле, что всё примитивно. Возможно, когда ты наставничаешь самому Александру — тому самому, Великому; маленькому, вероятно, но всё же — такой учебник и нужен, чтобы помочь подростку как-то знания структурировать. У них же всё там в голове роится, как в улье…
«Хор должно представлять как одного из актеров. Он должен быть частью целого и состязаться не так, как, например, у Еврипида, а так, как у Софокла. А у прочих поэтов песни хора имеют не больше связи со своей фабулой, чем со всякой другой трагедией. Поэтому у них поют вставочные песни с того времени, как Агафон первый начал делать подобное. А между тем какая разница, петь вставочные песни или перемещать из одной части в другую диалог или целый эпизодий?»ИП: на мой взгляд (дремучего невежды) несколько-то забавно всё это звучит…
«Увлекательнее всего те поэты, которые переживают чувства того же характера. Волнует тот, кто сам волнуется, и вызывает гнев тот, кто действительно сердится. Вследствие этого поэзия составляет удел или богато одаренного природой, или склонного к помешательству человека. Первые способны перевоплощаться, вторые – приходить в экстаз».
«Да и смешно добиваться этого, так как даже известное известно немногим, а между тем доставляет удовольствие всем. Из этого ясно, что поэт должен быть более творцом фабул, чем метров, так как он творец постольку, поскольку воспроизводит, а воспроизводит он действия. Даже если ему придется изображать действительные события, он все-таки творец, так как ничто не препятствует тому, чтобы некоторые действительные события имели характер вероятности и возможности. Вот почему он их творец».
Это книгу прочитал полностью. Так она и тонкая совсем! Одно удовольствие!
Таким образом, вердикт будет следующий: однозначно читать, если ты строишь грандиозные планы. Как Александр, ученик евонный, будучи подростком. Может он, правда, и не читал эту книгу и вовсе. Это моя лишь догадка и предположение.
(2) Эрнест Хемингуэй, «Старик и море» и рассказы.
«Старик и море».
«Но человек не для того создан, чтобы терпеть поражения, – сказал он. – Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».
«Если бы я тащил ее на буксире, все было бы ясно. Или если бы она лежала в лодке, потеряв все свое достоинство, все тоже было бы ясно. Но ведь мы плывем рядом, накрепко связанные друг с другом. Ну и пожалуйста, пусть она меня везет, если ей так нравится. Я ведь взял над нею верх только хитростью; она не замышляла против меня никакого зла».
ИП: «Какие-то предложения, фразы и мысли все рубленные что ли…» — поначалу мне показалось именно так. И более того, в приватных разговорах (с иронией это отмечаю) осмелился по-юношески самоуверенно сказать, что «мои тексты и мысли куда будут и глубже, и глаже». Но читая всё дальше и дальше мне показалось, что я понял его, понял почему так высоко оценили и отметили его творчество. Хемингуэй — почти как Диккенс, только с точки зрения не красоты повествования, но глубины мысли. Если Диккенса проассоциировал бы с Вивальди — настолько красиво, легко и завораживает, как гулять в летнем саду, усыпанному яркими цветами, в июне; то Хемингуэй — это не меньше, чем «Ромео и Джульетта» Прокофьева: когда слышишь, замираешь, а вокруг начинает всё мерцать и трепыхать, как в волшебном лесу в лунной полутьме (это если глаза закрыть или если как-то иначе стимулировать воображение). Но, то есть, Хемингуэй может достучаться до самых глубоких, потаённых и скрытых от нас самих мыслей и, вообще, бессознательного. Так мне всё это представилось, хоть ничего и не принимал. Я за чистый разум и здоровый образ жизни!
«Птица опять нырнула в воду, закинув за спину крылья, а потом замахала ими суматошно и беспомощно, погнавшись за летучей рыбой. Старик видел, как вода слегка вздымалась, – это золотая макрель преследовала убегавшую от нее рыбу. Макрель плыла ей наперерез с большой скоростью, чтобы оказаться как раз под рыбой в тот миг, когда она опустится в воду».
«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера».
ИП: Я, можно сказать, покорён. Его слова обволакивают. Я погружаюсь в истории и растворяюсь в них. Попробуйте! Это удивительное ощущение. Слова на страницах — это портал, но не код мыслей…
«О писательстве».
Самый тяжелый рассказ для чтения, понимания и просто восприятия — «О писательстве».
«В том же и слабость Джойса. Дедалус в «Улиссе» — сам Джойс, и получается плохо. Романтика, всякое умствование. А Блума он выдумал, и Блум замечателен. Миссис Блум он выдумал тоже. И это настоящее чудо.
То же самое с Маком. Работает слишком близко к натуре. Впечатления надо переплавлять и создавать людей заново. Впрочем, у Мака есть кое-что за душой».
Но, пожалуй, и впечатляет более всех. Эти рваные фразы-мысли, как телеграфное сообщение из прошлого, заставляет мозг остолбенеть, приводит механику мысли в ступор — очень необычный стиль, надо отметить.
Далее пошли какие-то странные, но прелюбопытнейшие рассказики (очень коротенькие, никакого пренебрежения). А я еще беспокоился и переживал из-за длины собственных сочинений.
(3) Кэти Мари Уэйланд, «Архитектура сюжета. Как создать запоминающуюся историю».
Все! Больше сил нет! Сдаюсь! Точка!
Книгу закрыл, не дочитав. Исключительный для меня случай — что-то бросить на полпути (без видимых на то причин, то есть тех, в которые я сам уверовал).
«Первая половина второго акта начинается сразу после первого поворотного пункта (на отметке 25 %) и продолжается до центрального переломного пункта (на отметке 50 %). Первая половина второго акта дает персонажам время и место для того, чтобы отреагировать на события первого поворотного пункта. Помните, мы говорили, что первый переломный пункт имеет решающее значение, потому что заставляет героя среагировать – принять бесповоротное решение?»ИП: Бла-бла-бла…
«В каждой части произведения есть свои сложные задачи, но, пожалуй, ни одна из них не вызывает у писателей таких трудностей, как второй акт. Существуют контрольные списки, которым должны соответствовать вступление и финал, но с серединой истории непонятно ничего. Когда мы пытаемся вести персонажей к тому, что их ожидает в финале, возникает стойкое ощущение, что нас бросили на произвол судьбы».ИП: А вот и подтверждение моей теории заговора! Следование теории… Я где-то слышал или читал, что в европейской (или Западной, если хотите) системе образования принято давать обучающимся чёткую структуру и «канву», которой они и придерживаются уже на практическом уровне. Наблюдал я такой подход и в своей рабочей практике. Сотрудники компаний, обучавшиеся в европейских институтах, работают по принципу «трамвая» — однозначно следуют заданному алгоритму. Не знаю, как дела обстоят у нас сейчас, какой системы придерживаются, какие основные цели видит учительство в своей практике, но мне представляется, что отличия есть и они положительные. Мы, будучи взрасчёнными в системе координат «направления, но не дороги», знаем, как добраться быстрее и эффективнее (проще и дешевле); лучше ли — вопрос открытый и дискуссионный.
«Отсутствие первого поворотного пункта означает отсутствие перелома, а это приводит к тому, что первый акт тянется слишком долго. В то же время, если первый переломный пункт имеет место слишком рано, затягивается второй акт».
«Литературное произведение более гибко в плане размещения сюжетных точек, однако помните о четвертных отметках – это общий принцип».
Ну вот даже и не знаю… вот этим вот примечанием, как и некоторыми другими аналогичными, где автор на мгновенье, но допускает крамольную возможность отойти от констант, Кэти Мари Уэйланд реабилитируется в моих глазах, но принципы эти всё же — «незыблемые» — позволю себе поставить под сомнение.
Вот представьте: сидят писатели, как прилежные ученики, и, чётко следуя теоретической инструкции, вписывают свои произведения, сценарии, рассказы и… как угодно назови, в заданные теорией рамки и ритм. Мне думается, что это и отличает прилежность от таланта — готовность следовать или выбор своего пути.
Но по каким-то невиданным для меня причинам, вот эта конкретная леди и ее «инструкция» вызывает лично у меня немногим меньше раздражения и недовольства… может от того, что стиль её и слова не нравоучительны что ли, не утверждающий и не назидающий тон…
Потому, я думаю, все эти книги про то, как писать, представляются схожими, что их авторы следуют тому самому (Западному) шаблону — теории, которой их где-то научили, одной линии и последовательности, которой они и придерживаются. Вот и получается, что только лишь меняется описательная часть в этих книгах про то, как писать, при неизменной общей структуре.
«У истоков моих историй почти всегда стоит персонаж. Некий интересный человек стучит в дверь моего воображения, я открываю, и меня будто уносит ветром (иногда это легкий бриз, иногда – шторм). Знакомо ощущение, да? Мы очарованы, покорены, нас разбирает любопытство, мы становимся одержимы. Это очень похоже на влюбленность».ИП: Ах! Боже мой! «Она смахнула» — (легко) — «прядь волос, золотившихся в солнечных лучах, и томно вздохнула». Какая хрень!!
Предлагаю новое и правильное, учитывая контекст «истории», название — «Как писать. Для чайников».
«Ночью, которую он назначил быть своей последней ночью среди живых, у доктора Бена Гивенса не было сновидений. Сон его был беспокойным, в него заходили призраки, охраняющие порталы в мир сновидений, беспрестанно бормоча о реальном мире» («К востоку от гор» (East of the Mountains), Дэвид Гутерсон)».ИП: Автор, Кэти Мари Уэйланд, утверждает / отмечает, что эти строки заставляют читать дальше, что это «крючок» — да вовсе нет! Почему мы продолжаем читать книгу, которую взяли в руки — желание, скука, авторитет автора, маркетинг, …?
«Но если пойти немного дальше – к примеру, возьмем слова Уильяма Гибсона «Небо над портом напоминало телеэкран, включенный на мертвый канал», – то мы заметим не только некоторую поэтичность, но и тональность текста, а также и вопрос «Почему?», который заставит читателей продолжить чтение».ИП: А тут, как никто, согласен! Даже красиво! Но вот вопрос я себе, в частности, никакой не задаю…
На днях у меня дома случился книжный завоз — домашняя библиотека пополнилась сотней другой книг моего деда! В предвкушении! Сейчас в «проработке» Оскар Уайльд.
Всем интересного и полезного чтения!